Я почтальон в Виннице, разношу пенсии и письма по трём улицам возле рынка на Хмельницком шоссе уже двадцать два года. У меня свой участок — сто сорок квартир, и я знаю в них почти каждую бабушку в лицо, знаю, кто на каком этаже без лифта еле поднимается, кому надо крикнуть под окно, а не звонить, потому что слуховой аппарат разряжен.
Про Галину Остаповну я узнал раньше, чем она сама заселилась в наш дом — соседка снизу, тётя Валя, ещё в мае предупредила: «На пятый переезжает какая-то из Немирова, одна, восемьдесят второй год». Я тогда усмехнулся: восемьдесят второй — значит, семьдесят три. Носить ей два конверта в месяц: пенсия почтой не приходит уже лет пять, все на карту, но квитанции за газ и письма из собеса — по-прежнему бумагой.
Первый раз я её увидел в июле, во дворе. Она сидела на лавке под абрикосом — том самом, с которого пацаны каждый год трясут ветки палкой, — и штопала внуку джинсы прямо руками, без машинки, вдевая нитку в иголку без очков. Рядом стояла банка с трёхлитровым компотом, накрытая марлей от ос. Я тогда ей отдал квитанцию, она меня напоила компотом из вишни, спросила, не с Брацлавщины ли я — оказалось, земляки, чуть не на соседних улицах выросли.
А осенью в этот двор въехал зять — муж её младшей дочери, Артём. Ставил свой чёрный «Шкода Октавия» на моё законное место у трансформаторной будки, куда я всегда прислоняю велосипед, пока разношу почту в этом подъезде. Я тогда ещё не знал, кто он такой, просто заметил: мужчина лет сорока, в кожаной куртке не по сезону, разговаривает со свекровью так, будто отчитывает подчинённую.
Дальше я узнавал историю по кускам — то от тёти Вали, то от самой Галины Остаповны, когда она выходила забирать письма и присаживалась на минуту передохнуть.
У Галины Остаповны была своя маленькая парикмахерская на два кресла, на первом этаже старой пятиэтажки в Немирове — она держала её тридцать один год, ещё с советских времён, когда это называлось «дамский зал». Клиентки записывались за неделю, кто-то ходил стричься к ней с шестнадцати лет, а теперь приводит собственных внучек. Когда муж умер, а дочка с Артёмом переехали в Винницу поближе к его работе на мебельной фабрике, Галина Остаповна тоже продала свою квартиру в Немирове и купила однушку здесь, в нашем доме — чтобы быть рядом с внуком, помогать по хозяйству, забирать его из садика.
Парикмахерскую она не продала. Сдавала в аренду молодой мастерице, получала небольшую копеечку сверху к пенсии — тысячи три-четыре гривен в месяц, по местным меркам не бог весть что, но своё, заработанное руками.
Артём, как я понял, давно на неё зуб точил. Он потерял работу на фабрике весной, когда закрылся один из цехов, перебивался случайными заказами — то дверь кому-то навесит, то мебель соберёт. Денег в семье стало впритык, а тёща, по его расчётам, «сидела на золотой жиле» и «жалела дать зятю на дело».
В августе, в первую субботу месяца, я как раз разносил почту в их подъезде и стал невольным свидетелем того, как всё это выплеснулось наружу.
Я поднимался с письмами на третий этаж, дверь в квартиру Галины Остаповны была приоткрыта — жара стояла страшная, тридцать четыре градуса в тени, все в доме держали двери нараспашку ради сквозняка. Слышу — голос Артёма, резкий, на повышенных:
— Вы мне мозг не пудрите. Парикмахерская стоит в Немирове без дела, вернее, стоит, деньги капают, а я тут разрывайся между заказами. Отдайте документы, я её переоформлю на себя, открою автомастерскую при ней — гараж рядом есть, я договорился уже.
— Артём, это моё, я тридцать один год…
— Да сколько можно этим тридцать одним годом трясти! Вам семьдесят три, вам что, стричь там до девяноста? Отдайте по-хорошему, а то знаете что.
Я стоял на лестничной клетке с пачкой писем и слышал, как что-то упало — то ли стул, то ли табуретка. Внук, мальчишка лет восьми, выскочил в коридор в носках, и Артём на него рявкнул: «Иди в комнату», — тот и юркнул обратно, только дверь хлопнула.
Я тогда постучал костяшками по косяку, громко, специально: «Почта!» — и всё разом стихло. Галина Остаповна вышла ко мне бледная, руки чуть тряслись, забрала письма, сказала «спасибо, сынок» тем же голосом, что и всегда, будто минуту назад не было никакого крика.
Дальше я узнал уже от тёти Вали, что через два дня Галина Остаповна не пришла ни за пенсией, ни во двор — уехала автобусом в Немиров. Тётя Валя переполошилась, думала, случилось что. А оказалось — Галина Остаповна поехала к своей мастерице, к той, что арендует зал, и к нотариусу, чей кабинет как раз через дорогу от бывшей парикмахерской, на той же улице, где сорок лет назад она сама принимала первых клиенток.
Вернулась она через три дня — я как раз нёс квитанцию за газ — и рассказала мне сама, присев на ту же лавку под абрикосом, только теперь август уже клонился к осени и абрикосы облетели.
Она расторгла договор аренды с прежней мастерицей — тактично, без обид, дав ей два месяца форы на поиск нового места. И тут же, у того же нотариуса, оформила дарственную на помещение — не на дочь, не на зятя, а на свою внучку, старшую дочь от первого брака сына, девятнадцатилетнюю студентку, которая как раз в этом году поступила в винницкий колледж на парикмахера-стилиста и мечтала о собственном деле. С условием: помещение переходит внучке в полную собственность через два года, когда та закончит обучение и получит диплом, а до тех пор Галина Остаповна сама сдаёт его в аренду и на эти деньги оплачивает внучке общежитие и учебники.
А ещё она закрыла свою старую сберкнижку в Ощадбанке — ту самую, куда капала арендная плата, — и открыла новую карту, оформленную только на её имя, без права доверенности для родственников, которую раньше, оказывается, зять как-то умудрился выпросить «на всякий случай, мало ли что со здоровьем».
Когда Артём об этом узнал, я снова оказался рядом — заносил почту как раз в тот вечер, когда он приехал разбираться. Он колотил в дверь Галины Остаповны так, что тётя Валя вышла на площадку с половником в руке. Дверь ему не открыли. Он звонил — трубку сбросили. Кричал через дверь что-то про «неблагодарность» и «старческий маразм», а Галина Остаповна вышла на кухню и просто прибавила громкость радио — там как раз шли новости, потом пошла программа про огород, ведущая рассказывала, как правильно консервировать помидоры на зиму.
Артём постоял минут пять на площадке, попробовал ещё раз позвонить в дверь — без толку, — и ушёл, хлопнув дверью подъезда так, что где-то на первом этаже звякнули почтовые ящики.
Я в тот вечер отнёс Галине Остаповне последнее письмо — уведомление из нотариальной конторы, подтверждение регистрации дарственной. Она взяла конверт двумя руками, аккуратно, будто боялась помять, и сказала — не мне, скорее себе:
— Тридцать один год я туда людей стригла. Теперь пусть внучка стрижёт.
Потом налила мне компота — того же, вишнёвого, — и мы посидели молча минуту, слушая, как во дворе мальчишки трясут палкой уже голые ветки абрикоса, просто по привычке.
