Я стояла на кухне и терла ободок остывшей чашки. Лампочка в прихожей мигала третью неделю, соседский кот Гривня орал под дверью, а проезд в маршрутке подорожал до двенадцати гривен, и от этого было гадко, как от липкого пола в подъезде. Андрея дома не было, но на столе лежал его планшет. Он всегда забывал выйти из мессенджера.
В тот вечер я искала на планшете чек из интернет-магазина — нужно было вернуть бракованный фен. Открыла галерею, потом случайно свернула не туда, и на экране всплыл диалог. Валентина. Его мать. За последнюю неделю — девяносто четыре сообщения. Я прочла первое, потому что там было моё имя.
«Оксана опять не пропылесосила под комодом. Я проверила. В нижнем ящике новая упаковка витаминов, явно дорогие. Скажи ей, чтобы отчитывалась.»
Андрей ответил: «Посмотри ещё полку со столовым бельём. Там, кажется, новые салфетки. Это уже перебор.»
Я опустилась на табурет. Ноги стали ватными, я запнулась о ножку стола и содрала кожу на костяшке. Валентина приходила к нам с запасным ключом, говорила, что помогает с цветами. А сама перетряхивала мой платяной шкаф. И Андрей был в курсе. Не просто в курсе — он давал указания, какие ящики осмотреть.
Началось это полгода назад. Валентина, бывший аудитор из «Приватбанка», вышла на пенсию и вдруг полюбила ухаживать за фикусом в нашей съёмной двушке на Городоцкой. Приезжала на трамвае, подолгу мыла руки, а потом якобы забывала то лекарство, то очки. Я замечала: бельё в ящике переложено. Не так складывала — я сворачиваю трусы в рулончики, а тут они лежали стопочками с заломами. Андрей отмахивался: «Мама просто хочет порядка. Не выдумывай.» Но я не выдумывала. Я стала помечать ящик тонкой швейной ниткой. В следующий приход нитка была сдвинута. Я сфотографировала до и после.
Потом стало страшно. Валентина приходила, когда нас не было, и знала, где лежат мои прокладки, сколько у меня кремов, какие флаконы наполовину пусты. Я перестала оставлять личные записки. Спала плохо. Андрей твердил, что его мать «хочет как лучше». Что я истеричка. Что после свадьбы я почему-то перестала заботиться о доме. А я просто уставала после смены в аптеке на Подвальной.
Перелом случился, когда я заметила, что из ящика пропал мой банковский конверт с тремя тысячами гривен — отложенными на стоматолога. Валентина категорично заявила, что не прикасалась к деньгам, а Андрей начал кричать, что я транжирю, поэтому и не веду учёт. Тогда я залезла в выписку банка и нашла, что он взял два кредита: тридцать пять тысяч на «Мицубиси» и двести семьдесят тысяч на ремонт своей автомастерской. Об этом я не знала. А на меня он повесил вину за «лишние расходы».
С тех пор я стала фиксировать всё. Открыла на планшете его облако — там хранились фото переписок. Сделала скриншоты девяноста четырёх сообщений. Сфотографировала ящик после каждого «визита» Валентины: время, дату. Записывала на диктофон, как она шуршит в спальне, когда приходит «полить цветок». Потом сложила всё в плотную папку на кольцах. На обложке написала чёрным маркером: «Отчёт о проверках Валентины. Экземпляр для виновной.» Внутрь положила распечатки переписки, где Андрей пишет: «Проверь нижний ящик комода, там, по-моему, новые джинсы. Скорее всего, не по карману.» Выписки из банка, фото моих трусов с заломами, которые я не делала. И копию договора на кредит.
Эту папку я засунула в самый низ ящика с бельём. Под стопку футболок. Ровно туда, где Валентина любила копаться.
В воскресенье она пришла на обед. Принесла пирог с капустой, критично оглядела мой фартук и попросилась «помыть руки перед едой». Туалет на первом этаже, но Валентина направилась на второй, к спальне. Я стояла внизу и считала ступеньки: тринадцать. Потом тишина. Потом скрип дверцы комода. Потом звук, который я не забуду: короткий вскрик, будто она наступила в ледяную воду. И через секунду — грохот папки об пол.
Андрей сорвался с кухни, я — за ним. Валентина стояла над раскрытым ящиком, папка лежала на ковре. Её руки тряслись, как вчерашний холодец. Она тыкала пальцем в распечатку, где её собственные слова: «У неё в правом углу новые духи. Проверь, не слишком ли дорогие.»
— Это что? — заорал Андрей, багровея до мяса.
— Читай, — сказала я. — Там и про двадцать семь тысяч на твой «Мицубиси», и про то, как ты просил маму искать «лишнее». И про твой кредит на мастерскую.
Валентина побледнела до цвета простыни, которую перетряхивала по вторникам. Стала что-то быстро говорить про «клевету», но голос сел, и получилось сипение.
— Ключ, — сказала я. — Отдай ключ.
Она прижала сумку к груди, как будто в ней было всё состояние. Я подошла и расстегнула карман. Забрала ключ. Положила к себе в карман, к ключу от квартиры.
— Теперь вы оба уходите.
Андрей шагнул ко мне. Я отступила к двери, сняла с вешалки свой рюкзак, в котором уже неделю лежали паспорт, документы и зарядка. Вышла на лестничную площадку. Хлопнула дверью. В подъезде пахло жареным луком и кошачьей мочой — соседка с третьего этажа подкармливала бездомных.
Я не кричала. Вызвала такси до Сыхова, где сняла студию через риелтора, не сказав Андрею. Через три дня подала на развод. Наняла адвоката по семейным делам, отдала ей папку. Папка была хороша: адвокат сказала, что с такими доказательствами можно требовать больше половины, и что скрытые кредиты не повлияют на мою долю, потому что оформлены до брака, но зато покажут его недобросовестность при разделе студии, которую мы купили в ипотеку.
Но истинная развязка наступила через два месяца. Я только поменяла замок в новой квартире — старая дверь была с хлипкой защёлкой, и я вставила цилиндр за восемьсот семьдесят гривен. Сидела с котом Гривней, которого забрала с собой, потому что он был вернее всех людей в той истории. В домофон зазвонили.
Голос Андрея из динамика — прокуренный, с одышкой:
— Оксана, открой. Я коробку привёз. Твои журналы остались. И ваза. Мать говорит, что ты от неё скрываешься.
Я взяла связку с тремя ключами от старой квартиры — от новой я врезала только один, тот, что лежал в коробке из-под овсянки. Нажала кнопку и проговорила:
— Я вчера положила твой старый ключ в почтовый ящик твоей матери. Вместе с папкой. Той самой. Пусть проверяет сколько хочет.
И отпустила кнопку. Через стекло было видно: Андрей стоит у подъезда с картонной коробкой, перевязанной скотчем. Дождь сыпал, как из маршрутки, которую трясёт. Он потряс домофон, но я включила режим «не беспокоить» ещё утром.
Гривня прыгнул на подоконник и стал точить когти о радиатор. Я налила чай. Двенадцать гривен за проезд, а зато в моём ящике теперь только мои рулончики.
