В конце ноября к нам в Верховину упал первый мороз. К тому дню я уже две недели не выходила со двора без того, чтобы кто-нибудь не остановился у ворот и не уставился на мою крышу.
Орися Степановна заявилась в понедельник, когда я как раз закрепляла последний кол. Встала у калитки, уперла руки в бока и крикнула:
— Ганна Васильевна, вы хоть понимаете, что всё село говорит, будто вы с катушек съехали?
Я не ответила. Спустилась с лестницы, отряхнула с рукавов стружку и предложила зайти на чай с сушёными яблоками. Орися отмахнулась.
— Почтальонка Ирина теперь бросает газеты через забор. Говорит, боится, что один из ваших кольев свалится и пробьёт ей голову. Мой внук Марко делает крюк через мост, лишь бы не идти мимо вашего дома. А вы всё вколачиваете и вколачиваете.
— Колья не падают. Я крепила их шурупами по восемьдесят миллиметров.
— Да хоть по сто! — Орися сорвала с плеча платок. — Люди считают, вы после смерти Николая так и не пришли в себя. Может, вам в Ивано-Франковск съездить, к врачу?
Я подняла с земли молоток. Рукоятка была обмотана синей изолентой — ещё Микола так делал, чтобы рука не скользила. Внутри у меня всё сжалось, но я сказала ровно:
— Это мой дом. И я знаю, что делаю.
Орися ушла, хлопнув калиткой. А я приставила последний кол к карнизу и затянула шуруп. Он вошёл в смерековую доску с тем самым звуком, с каким входил у Миколы.
Потом я зашла в дом и достала из буфета его тетрадь.
Микола был плотником. Строил крыши по всей округе — от Косова до Верховины. Его звали, когда у кого-то протекал чердак или после зимы кусок льда сносил водосток. Он всегда повторял: на металлочерепице снег держится плохо. Сначала тает снизу, а потом вся плита срывается разом — как нож.
В тетради на странице с нашим адресом был чертёж. Шаг между опорами — семьдесят сантиметров. Угол — шестьдесят градусов. Брус сорок на сорок. Внизу его рукой: «До первых заморозков не доделаю — Ганна доделает».
Он не успел. Два года назад в марте поехал в Косов за материалом, а на обратном пути маршрутка попала в аварию.
Сначала я не понимала, зачем он оставил эту запись. А в октябре, когда с крыши соседского склада сошла ледяная корка и разбила деревянную лавку, вспомнила.
Через неделю после визита Ориси ко мне пришёл Богдан из сельсовета. Молодой, в куртке с нашивкой и с папкой.
— Ганна Васильевна, постановление на самовольную конструкцию. Если не уберёте — выпишем штраф.
Я пригласила его в дом. Достала тетрадь, раскрыла чертёж, положила перед ним фотографию, где у Ковальчуков с крыши упала глыба и снесла пол-яблони.
— Это не проект, — сказал Богдан.
— А это? — я показала замеры Миколы. — Он тридцать лет крыши делал. Я по его линиям ставлю.
Богдан полистал тетрадь, но акт не порвал. Сказал, что приедет комиссия. Я ответила, пусть приезжают, но колья не сниму.
Вечером позвонила дочь Иванка.
— Мама, звонила тётя Орися. Сказала, ты на крыше с молотком и никого не слушаешь. Я приеду в субботу.
— Не надо. Лучше купи в аптеке мазь с сабельником. Поясницу тянет.
— Мама, тебе пятьдесят восемь лет. Кто в твоём возрасте лазает по крышам?
— Тот, кто остался вместо мужа, — сказала я и нажала отбой.
А через четыре дня ударил мороз. Сначала дождь, потом мокрый снег, к ночи температура упала до минус семи. Я проснулась в пять утра от грохота.
Выглянула в окно. Мой двор был чистый. На крыше снег лежал ровно, как белое одеяло, и каждый кол держал его на месте.
А через дорогу, у Ориси, всё выглядело иначе. Скат крыши блестел. Нижняя часть карниза была пустая, а весь снег съехал вниз и лежал огромной плитой у её крыльца. Перила вывернуты. Дверь привалена.
Я накинула фуфайку, сунула ноги в валенки и вышла. Орися стояла посреди двора в халате. Руки у неё тряслись.
— Марко в семь тридцать выходит в школу через это крыльцо, — проговорила она. — Если бы я не проснулась раньше…
Она не договорила.
Я пошла в мастерскую, взяла оставшиеся четыре бруса, моток разметочной бечёвки и скотчем примотала к ним тетрадный лист.
— Держи, — сказала я Орисе. — Брус у меня остался. Отдам за шестьсот гривен, как покупала. Разметку сделаешь по этому чертежу. Шаг семьдесят, угол шестьдесят. Снег будет держаться на крыше, а не падать на голову твоему Марку.
Орися посмотрела на брусья, потом на мою крышу.
Богдан как раз подъехал на велосипеде к её воротам, увидел плиту и остановился.
— Снимайте ваше постановление, — сказала я ему. — Или дайте такое же всем, у кого крыша без задержателей.
Богдан вытащил из папки лист, сложил его вдвое и убрал в задний карман.
— Отзываю. Схему свою оставите для сельсовета?
Я кивнула.
Орися взяла брусья и понесла их к своему крыльцу, прижимая к груди, как дрова.
А я вернулась во двор, подняла с земли обледенелый обломок её перил и бросила в тачку. Мой чайник с вишнёвым вареньем, наверное, уже остыл.
