Вечером в четверг я вернулась с работы с двумя пакетами из АТБ. В подъезде на третьем этаже опять перегорела лампочка — шла на ощупь, цепляясь за перила, липкие от чьей-то жвачки. Дверь открылась не сразу. Сначала шарканье, потом щелчок замка.
— Ой, а я прилегла, — Галина Васильевна стояла на пороге в халате вишнёвого цвета. Этот халат я видела каждый день уже двадцать два месяца. — Ты чего звонишь как на пожар? У меня давление.
— Я не звонила. Ключ у вас в замке торчал.
— Бывает. Проходи. Борщ будешь?
Я протиснулась мимо неё. В коридоре, рядом с её тапками, стояли новые плюшевые с помпонами. Мои шлёпанцы давно уехали на балкон, к старым шторам. Я поставила пакеты на тумбу.
— Что купила? — свекровь уже запустила руку в пакет. — Ой, форель! Это сколько же?
— Двести восемьдесят.
— За кусок? Безобразие какое-то. Андрей знает, что ты такие деньги выбрасываешь?
— Знает. Это нам на ужин.
— А мне, выходит, не положено.
Я взяла себя за переносицу. Год и восемь месяцев. Каждый день. Каждый.
Квартиру мы купили в январе позапрошлого года. Двушка на Сихове, сорок четыре метра, девятый этаж, ипотека на двадцать пять лет. Я тогда разревелась прямо в пустой комнате, где пахло краской и свежим ламинатом. Андрей обнимал и смеялся:
— Ну чё ты, дурында. Будем жить.
Жили мы три месяца. Потом позвонила Галина Васильевна. Решила делать ремонт в своей трёшке на Левандовке. Попросилась пожить месяц.
— Андрюш, у меня лёгкие слабые. Ну куда мне среди пыли.
— Конечно, мама. Какие разговоры.
Я кивнула. Месяц — не срок.
Свекровь приехала с двумя чемоданами и огромной клетчатой сумкой, в каких возили товар на «Толкучку» в девяностых. В сумке — три кастрюли.
— У вас одна, а я привыкла в своей. У неё наросточка.
Я не знала, что такое «наросточка». До сих пор не знаю.
Через месяц рабочие исчезли с деньгами. Через два — нашлись новые, но надо менять проводку. Через три — не хватило на кухню. Андрей дал ей пятьдесят тысяч гривен. Я увидела перевод в его телефоне, когда он оставил его на зарядке. Ничего не сказала. Ночью легла лицом к стене.
К августу ремонт как-то заглох. К декабрю перестал упоминаться совсем. На Новый год свекровь нарядила нашу ёлку своими игрушками — ватные грибы, бумажные гирлянды, шары с облупившейся краской. Я принесла набор матовых синих шаров.
— Синий — к покойнику, — отрезала она.
Коробка уехала на антресоль.
Первого января я проснулась в полвосьмого — работал телевизор. Свекровь смотрела запись какого-то ток-шоу и комментировала вслух: «Вот дура. Ну какая же дура».
Мы с Андреем спали на разложенном диване в общей комнате. Нашу кровать, купленную с ортопедическим матрасом за тридцать две тысячи, свекровь заняла с первого дня.
— Андрей, — я толкнула его в плечо. — Проснись.
— Мм?
— Нам надо серьёзно поговорить.
Он сел, протёр глаза. С дивана было видно, как его мать беззвучно смеётся над ведущим.
— Это не может продолжаться.
— Что?
— Всё. Она живёт у нас почти два года. Я не могу решить даже, что мне есть на завтрак — творог или омлет. У неё от творога изжога, от яиц холестерин. Понимаешь?
— Лин, ну потерпи. Ремонт почти готов.
— Какой ремонт? Ты был у неё в сентябре. Там голый бетон и пахнет цементом. Она не хочет возвращаться. Или ты не видишь?
— Не говори так про мать.
Я отвернулась. За окном дрожал трамвай №4, стёкла гудели. Где-то через час Андрей ушёл на кухню. Потом донёсся шёпот свекрови: «Опять я ей не угодила? В своём доме обсуждают».
В этом и было всё. В «своём доме».
Всё рухнуло из-за полотенца. Не из-за денег, не из-за ремонта — из-за полотенца. У меня было одно любимое, большое, жёлтое, с вышивкой. Подарок Андрея на двадцать восьмой день рождения. Вечером после работы я пошла в душ и не нашла его на крючке. Нашла в корзине для белья — мокрое, грязное, с бордовым следом помады. Свекровь пользовалась помадой тёмного тона.
— Галина Васильевна, вы брали моё жёлтое полотенце?
— Ну взяла. А что? Моё зелёное мокрое было. Не пропадать же твоему.
— У меня одно полотенце. Оно для меня.
— Ой, ну что ты, девочка. Я же тебе не чужая.
Во мне что-то щёлкнуло.
— Вы мне чужая, Галина Васильевна. Я знаю вас четыре года. Вы мне не мама. Я не обязана вас любить. Но полотенцем моим вы пользоваться не будете.
— Андрей! — голос свекрови взвился. — Иди сюда! Твоя жена на меня орёт из-за тряпки! Чужой меня назвала! Твою мать!
Андрей вышел из комнаты в трусах и футболке. Он только лёг. Посмотрел на полотенце, потом на мать.
— Ну и чего? Постирается. Ерунда.
— Это не ерунда, — я сжимала мокрую ткань, с неё капало на пол. — Андрей. Или она съезжает до конца месяца. Или я. Выбирай.
В комнате повисла пауза. Слышно было только, как на кухне гудит холодильник.
— Лин, ну ты чего… — он шагнул ко мне.
— Нет. Или она, или я.
Свекровь сзади всхлипнула:
— Сыночек, куда я пойду? У меня давление. Я не переживу одна.
Андрей посмотрел на мать. Потом на меня. Его рука висела вдоль тела.
— Лин… ну это же мама. Ты не понимаешь? Это мама.
— Понятно.
Я повесила полотенце на крючок. Прошла в комнату. Достала спортивную сумку — ту, с которой ездила в зал до свадьбы. Сложила две пары джинсов, три футболки, свитер, бельё, зарядку, косметичку. Андрей заходил два раза. Просил остановиться. Потом кричал. Потом снова просил. Я не отвечала. Складывала.
В коридоре, когда я уже зашнуровала кроссовки, свекровь стояла у двери, изображая скорбь. Уголки её губ дёргались от довольства.
— Оксаночка, ну куда ты на ночь глядя? Давай утром поговорим.
— До свидания, Галина Васильевна.
Она глянула на Андрея, который замер в дверях комнаты.
— Ну и хорошо, что уходит. Квартира Андрею достанется. Я всегда знала, что ты временная.
Я обернулась.
— Квартира куплена в браке. Пополам. Вы юридически неграмотный человек.
На лестничной клетке я села на корточки у мусоропровода. Не плакала. Просто сидела, прижав сумку к коленям. Из-за двери доносился голос свекрови: «Она ещё приползёт, вот увидишь».
Потом я спустилась вниз. У подъезда пахло дождём и мокрой сиренью. Я поймала такси до Левандовки.
Комнату я сняла в старой коммуналке на Левандовке. Пятнадцать квадратов, соседи — сварщик лет пятидесяти, тихий, пьющий у себя, и баба Надя, учительница физики на пенсии. Хозяйка взяла пять тысяч пятьсот в месяц. В комнате стоял продавленный диван, оставшийся от предыдущего жильца, и стол с облупившейся эмалью. Из окна виднелась крона каштана и кусок стены соседнего дома.
Первую ночь я не спала. Лежала, смотрела в жёлтые разводы на потолке — соседи сверху когда-то залили. На кухне капал кран. За стеной баба Надя слушала радио у себя. Я встала, включила на телефоне песню, которую свекровь называла «кошачьим воем», и только тогда разревелась. Сидела на подоконнике, уткнувшись лбом в стекло, и выла беззвучно.
Через неделю позвонил Андрей.
— Оксана, нам надо встретиться.
— Зачем?
— Ну… вещи забрать. И вообще.
— Я найду, кто заберёт.
— Мама уехала.
Я сжала телефон. За окном лаял соседский пёс — баба Надя его подкармливала, поэтому он ночевал у нашей двери.
— Слышишь? Она уехала на Левандовку. Собрала вещи и уехала. Сказала, раз ты ушла, ей тут делать нечего. Приезжай, поговорим.
— Андрей, — я прикрыла глаза. — Она уехала, потому что я ушла? Выходит, пока я терпела — она жила у нас. А как только я ушла — она тут же собралась. Ты сам это слышишь?
— Я не то имел в виду.
— Ты выбрал. В коридоре. Ты выбрал её. Теперь живи с этим.
— Я ошибся. Слышишь, ошибся! Возвращайся.
— Нет.
— Ты меня больше не любишь?
Вот тут стало больно. Потому что любила. И он это знал. И давил именно на это.
— Люблю. Но не вернусь. Потому что в следующий раз будет не свекровь. Будет что-то другое. Ты меня не защитил. И уже не защитишь. Это я поняла.
— Оксана…
— Подам на развод сама. Подпиши.
Я отключила телефон на весь вечер.
Развод занял четыре месяца. Детей нет, претензий нет — всё быстро. Квартиру выставили на продажу, погасили ипотеку, остаток разделили пополам. Мне досталось четыреста двадцать тысяч гривен. Андрею столько же. Подруга-нотариус Ирина предлагала пожить у неё, но я осталась у бабы Нади. Привыкла.
Через полгода общая знакомая рассказала: Галина Васильевна так и не отремонтировала свою трёшку. Живёт среди голого бетона. Андрей по выходным делает ремонт сам, а свекровь пилит его за каждый шаг — «не ту плитку купил», «обои не того оттенка», «кухню выбрал дешёвую». Я слушала и не чувствовала ничего. Не мой бой. Уже не мой.
Прошёл год. Середина мая, суббота. Ветер шевелил дешёвую занавеску — я купила её для нашей с Андреем квартиры, но так и не повесила, свекрови не понравился цвет. Занавеска пролежала в сумке и вот теперь висела тут, на окне моей комнаты.
Баба Надя постучала.
— Оксаночка, я супа принесла. Не откажись.
— Спасибо. Заходите.
Мы посидели за столом. Она рассказывала про внука в Виннице, про то, что весной у неё всегда тоска по покойному мужу, про то, что в соседнем дворе кошка родила пятерых котят. Я слушала и кивала.
Когда баба Надя ушла, я встала, подошла к тумбочке. На ней лежал белый конверт. Ответ из банка. Ипотеку одобрили — студия на Левандовке, двадцать три метра, первый этаж, окна в палисадник. Срок — двадцать лет. Платёж семнадцать тысяч в месяц. С премией потяну.
Я открыла конверт. Достала лист. В графе «согласие на оформление» поставила галочку. Расписалась. Поставила дату. Сложила лист обратно в конверт. Убрала конверт в спортивную сумку — ту самую, с которой ушла год назад.
Встала. Прошла на кухню. Поставила чайник. Достала из холодильника контейнер с вчерашним пловом — я теперь ела что хотела. Наложила себе полную тарелку. Села за стол. Взяла вилку.
Рука на секунду замерла. Потом я отложила вилку, взяла со стола свою кружку — с синим петушком, подарок мамы. Налила в неё кипятка. Села обратно. И начала есть.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: Андрей. Я глянула, смахнула в сторону и перевернула телефон экраном вниз. Продолжила есть.
