Сергей свернул с трассы на Суходол и понял: назад по этой колее он, пожалуй, уже не выберется. Машина — старенький Mitsubishi Pajero, на котором он ездил только в Карпаты — встряхивалась так, что в груди разливался тот самый огонь, из-за которого он сюда и ехал. Лес смыкался, фары выхватывали корни и камни. На «Свободе» как раз закончился концерт ко Дню Независимости, и в салоне повисла тишина, от которой болели зубы.
Он остановился, выбрался наружу. Стоял, согнувшись, дышал ртом, пока не почувствовал под языком металл. Потом пошёл пешком. Хата вынырнула из-за яворов, как гнилой зуб: крыша поросла мхом, окно крест-накрест забито досками, дверь просела. У порога сидел здоровенный чёрный кот и вылизывал лапу.
— Добрый вечер, — хрипнул Сергей. — Есть кто?
Кот поднял морду, глянул зелёными глазищами и скрылся в оконной щели. Изнутри проскрипело:
— Заходь уже, синеглазый. Не в церкви.
В хате пахло сушёной полынью и сырой глиной. Глаза привыкали медленно, но Сергей разглядел у печи силуэт — маленькая баба в тёмном платке. На столе перед ней стояла миска с чем-то белым.
— Мне сказали, вы… — начал он.
— Сказали, — оборвала она. — Только ты не веришь, потому и топчешься. А верить уже надо бы. Смерть у тебя за спиной, как привязанная. Ты её не видишь, а она дышит тебе в затылок.
У Сергея пересохло в горле. Он хотел возразить про диагноз, про химиотерапию, про львовских онкологов, но слова застревали.
— Рак, — вытолкнул он наконец. — Поджелудочная. Четвёртая стадия.
— Четвёртая, десятая, — отмахнулась она. — Имя одно. Ты сюда не за этим приехал. Ты приехал жить. А жизнь, милый, задаром не даётся.
— Я заплачу, — быстро сказал Сергей. — У меня есть…
— Деньги твои воняют, — перебила она. — Ты ими уже заплатил. Теперь платить будешь другим.
Баба слезла с лавки, подошла ближе. От неё пахло воском и ещё чем-то — тем, от чего Сергей невольно отступил. Но она уже вцепилась в его руку сухими пальцами.
— Возьми, — она сунула ему в ладонь два деревянных обруча. Тёмных, тёплых, с тонкой резьбой, похожей на змей. Один чёрный, другой коричневый. — Один на себя, другой — на кого не жалко. Чёрный — тому, кого отдаёшь. Жизнь за жизнь, дыхание за дыхание. Понял?
Сергей хотел спросить, что будет, если перепутать, но баба уже повернулась к печи.
— Понял? — переспросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Иди. Пока дорогу не забыл.
Назад он ехал как в тумане. Браслеты лежали на пассажирском сиденье, и от каждого ухаба ему казалось, что они шевелятся. Минут через сорок, когда асфальт кончился и снова пошла лесная грунтовка, кашель ударил так, что руль выпрыгнул из рук. Сергей вскинул ногу по инерции, вдавил газ. Машина рванула вперёд. Что-то мелькнуло в свете фар — розовая куртка, белая полоса на кроссовках, взмах руки. Удар. Тормоз. Визг по гравию.
Сергей сидел, вцепившись в баранку, пока грудь не отпустило. В ушах стучало. Он вывалился из кабины, добрёл до края кювета. Девочка лежала в кустах. Ей было лет двенадцать, не больше. Волосы разметались по траве. Одна нога в серой легкой куртке, на шее — верёвочка с деревянным крестиком.
Сергей достал телефон. Экран прыгал, пальцы не слушались. Он ткнул в цифры, но поймал только «нема покриття». Бросил телефон на капот. И тут увидел, что в другой руке у него зажаты браслеты. Оба.
Он сел рядом с девочкой на корточки. Она дышала. Тонкая шейка вздрагивала, из-под затылка выползала тёмная лужица. Грудь Сергея сдавило — то ли от удара, то ли от того, что он понял. Вот он. Шанс. Чёрный — ей. Коричневый — себе. Она всё равно, может, не выживет. А если и выживет — да кому она нужна, из горного села, бегает вечером через лес?..
Девочка вдруг приоткрыла рот. С тихим выдохом вытолкнула:
— Мамо…
И у Сергея внутри что-то оборвалось.
Он взял её левое запястье. Тонкое, как веточка. Коричневый браслет скользнул легко, почти невесомо, и замер на руке чуть выше ладони. Затем Сергей поднял чёрный. Подержал. Посмотрел на девочку. На её губах пузырилась слюна. Он вспомнил, как баба говорила: «Жизнь за жизнь». И что он сам чувствовал, когда уходил от неё: что если он наденет чёрный на другого, то сам навсегда перестанет быть собой.
— Чёрт с тобой, — прошептал он.
И надел чёрный на себя.
Мир вспыхнул белым. Огонь, который все эти месяцы тлел в животе, рванулся вверх, через грудь, через горло. Сергей попытался закричать, но вместо звука изо рта вышел только горячий воздух. Он опрокинулся на спину.
Девочка открыла глаза. Над ней качались ветки бука. В теле была лёгкость, какой она не чувствовала с самого детства. Она приподнялась на локтях, огляделась. В кустах, у машины, лежал мужчина. Руки раскинуты, на левом запястье — чёрная полоса. В траве валялся его телефон. Экран засветился: одна палочка сети.
Она встала. Провела ладонью по затылку — ни боли, ни крови, только грязь. Коричневый браслет на её руке потрескивал, как береста на огне. Она взяла телефон, набрала 103.
В больнице Сергей пришёл в себя на третьи сутки. Сначала была белая пелена, потом — голос медсестры, писк аппаратов. Он лежал в общей палате Львовского онкоцентра. Знакомые стены, знакомый запах хлорки. Только теперь к этому примешивался запах полыни.
На соседней койке у окна сидел чёрный кот и смотрел на него.
— Не тявкай, — сказал ему Сергей.
— Сам не тявкай, — ответил невидимый голос. Сергей скосил глаза. У изголовья стояла та самая баба. Или не та — теперь он ясно видел её лицо: морщины, острый подбородок, глаза цвета мёда. Молодая или старая, не понять.
— Ты почему… — начал он.
— Бо жить хочешь, — перебила она. — А я тебе и без браслетов сказала бы: жизнь задаром не даётся. Ты чужую не взял. Свою отдал. Это другое.
— Я умру? — спросил Сергей.
— Уже не от рака, — хмыкнула она. — Дыши, глупый. Простак ты. Мир на таких держится. А ты думал, всё по учебнику?
Она исчезла. Кот остался. Потом в палату вошла медсестра и замахала руками:
— Прочь, прочь отсюда! — и кот выпрыгнул в форточку.
Через два месяца Сергей вышел из больницы с пустыми анализами. Врачи разводили руками: опухоли нет, четвёртой стадии не было, они, видимо, ошиблись. Сергей не спорил.
Он нашёл девочку. Звали её Оксана. Жила с матерью в Брюховичах, на окраине. В той аварии у неё не нашли ни перелома, ни сотрясения — только царапину на лбу. Врачи сказали: везучая.
В тот же день Сергей поехал в банк. На нём была старая куртка, под ней — та же рубашка, в которой он ездил в Карпаты. В очереди он долго перебирал в кармане бракованную карту ПриватБанка, которой когда-то платил за запчасти. Потом заполнил платёжку.
— Вам на карту отправить? — спросила девушка за стеклом.
— Нет, — сказал Сергей. — В фонд. На счёт онкобольных детей. И… — он помедлил, глянул на экран. — Переведите шестьсот пятьдесят тысяч. Все.
Он вышел из отделения. У входа курил парень в камуфляже. Сергей посмотрел на проезжую часть, на трамвай третьего маршрута. Достал телефон, набрал номер Оксаниной мамы, который ему дали в школе.
— Добрый день, — сказал он. — Вы меня не знаете. Я перевёл деньги в фонд, на детей. Но это не всё. Через неделю к вам подойдёт нотариус, подпишите договор. Я переписываю дом в Брюховичах на Оксану. Вам и ей. Дом с участком.
В трубке молчали.
— Вы кто? — глухо спросила женщина.
— Тот, кто отдал, — сказал Сергей и сбросил звонок.
Прошло полгода. Он зашёл в свой старый гараж, чтобы забрать ящик с инструментом. В углу, под верстаком, вывалилась коробка из-под шоколадных конфет. В ней лежали документы, старые письма. Среди них — коричневый браслет. Сергей держал его в руке, крутил. Резьба стёрлась, но на внутренней стороне, под лупой, читалось выцарапанное иглой слово: «Сергій». Он точно не выцарапывал. Он вообще не умел так резать по дереву. Он положил браслет обратно. Закрыл гараж. Больше туда не возвращался.
