Когда я вставила ключ в замок, из квартиры шибануло жареным луком и чужим одеколоном — дешёвым, приторным, как в зале ожидания на вокзале. Я прислонила сумку к стене и на секунду задержалась в прихожей. Ноги гудели так, будто их набили песком. Двенадцать часов за фармацевтической кассой: папазол, лоперамид, настойка пустырника, бесконечная очередь в аптеке на Соборности. Перед глазами до сих пор мелькали упаковки.
В комнате орал телевизор — сборная Украины снова проигрывала. Тарас и его брат Роман ржали на два голоса. Я сняла мокрые от дождя туфли, стянула плащ. Снаружи моросило — обычный полтавский ноябрь, когда каштаны на Октябрьской превращаются в липкую кашу, а маршрутка №22 еле ползёт от самого Зигина.
— О, привет, Оксан, — из кухни выглянул Тарас. Он был в старой серой футболке с выцветшим принтом какой-то рок-группы, волосы торчали в разные стороны. — А мы тут с Ромкой уже всё съели. Ты с работы? А чего без пакетов?
— С работы. Без пакетов, — ответила я, вешая плащ на крючок. — Я же говорила: смена до восьми, я не железная.
— Ну нельзя же так, — он скрестил руки. — Брат приехал, а в холодильнике шаром покати. Мы, конечно, сварили вареники из супермаркета, но они закончились.
Я прошла на кухню. Сковорода с пригоревшим жиром, три тарелки, чашки, разбросанные вилки. В раковине всё это стояло горой. Пустая кастрюля из-под борща осталась на плите — я варила его позавчера на два дня.
— Борщ тоже доели? — спросила я, открыв холодильник.
— Так Роман с дороги. Аппетит — дай бог.
— Вы целый день сидели дома. Вареники сварили. Посуду не тронули. А я после двенадцати часов должна идти в магазин и готовить?
Тарас закатил глаза:
— Оксан, ну хватит. Вечная женская привычка — как гости, так сразу страдать.
— Я не страдаю. Я устала. Это разные вещи.
Тут из комнаты вышел Роман. Помятый, в спортивных штанах с чужого плеча, щурится от света. На шее — крестик на чёрном шнурке. Говорит с таким ленивым пофигизмом:
— Оксан, здарова. А мясо купила? Я бы стейк захомячил.
— Нет, Роман. Тарас закажет доставку.
— А вещи мои постираешь? — не унимался он, кивая в сторону ванной. — Мне завтра в Днепр ехать, а там всё грязное.
Я посмотрела на Тараса. Он стоял у плиты и делал вид, что не слышит.
— Какие вещи?
— Ну, дорожные. Я на стиралку сложил, — ответил Роман.
Я открыла дверь в ванную. На машинке возвышалась гора: засаленные на коленях джинсы, три футболки с подозрительными пятнами, скомканные носки, бельё. Вся эта куча пахла так, словно ехала из Винницы в Полтаву неделю, и не в сумке, а под мышкой.
— Тарас, ты видел? — позвала я.
Муж подошёл, заглянул через моё плечо и поморщился:
— Ну постирай, что тебе стоит. Закинь на быструю. Ты же жена.
Я повернулась к нему. Что-то внутри щёлкнуло.
— Закинь сам.
— Я не умею! — он аж отшатнулся. — Ты же знаешь, я с техникой не в ладах. Там программы, температура, порошок какой-то…
— Тарас, ты графический дизайнер. Ты в фотошопе слои анимируешь. А кнопку на стиралке найти не можешь? — я говорила негромко, но Роман из коридора всё слышал.
— Ну ты чего при госте, — зашипел Тарас, оглянувшись. — Покажи, что ты хорошая жена.
И тут я поняла: ему не стирка нужна. Ему нужно перед братом разыграть спектакль — вот, мол, баба у меня покорная, постирает, сварит, почешет спинку. Показать себя хозяином жизни. А я — реквизит.
— Хорошая жена, значит, должна лезть в чужое грязное бельё? — я взяла из кучи одну футболку, посмотрела на неё, потом сунула обратно. — Тогда сам и будь хорошей женой.
Я повернулась к машинке, открыла дверцу барабана. Вместо того чтобы закинуть вещи, сгребла половину кучи — главным образом носки и бельё — и вложила Тарасу прямо в руки.
— Держи. Это твоя родня. Твои гости. Твои заботы.
Тарас машинально прижал к груди вонючие носки. Вид у него был такой, будто его огрели мешком по голове.
— Оксан…
— Если ткань сядет, я не виновата, — я вышла в коридор и глянула на Романа. — Ром, Тарас сейчас постирает. Он у нас теперь главный по быту. Всё умеет — просто раньше притворялся.
Роман переводил взгляд с брата на меня, открыл рот, закрыл. Хлопал глазами.
— А поесть? — выдавил он наконец.
— Тарас закажет пиццу. За собственные деньги. У него как раз новый проект, — я вернулась на кухню, налила себе воды.
Тарас стоял в ванной с охапкой белья. Красный, как свёкла с Копыловского рынка. Признаться при брате, что денег на пиццу у него почти нет, — это значило рухнуть с пьедестала. Признаться, что жена не слушается, — ещё хуже. Он сам загнал себя в ловушку, изображая пять минут назад передо мной хозяина.
— Есть у меня деньги, — процедил он сквозь зубы.
— Вот и отлично. Разбирайтесь. Я спать. Ног не чувствую.
Я закрыла дверь в спальню. За стеной на секунду всё стихло. Потом Роман спросил:
— Брат, а она у тебя всегда такая?
— Да настроение, — буркнул Тарас. — Дай сюда.
Через пару минут я услышала, как хлопнула дверца машинки и зашумела вода. Потом — звонок в доставку. Я лежала поверх покрывала, смотрела на трещину на потолке. От усталости перед глазами плыло.
Утром я вышла на кухню в половине восьмого. Роман сидел за столом и жевал бутерброд с дешёвой колбасой. Тарас стоял у плиты, варил сосиски. В прихожей на сушилке висели постиранные вещи — джинсы за одну штанину, футболки — наискось, но выстиранные. Я налила кофе. Муж не обронил ни слова. Подошёл, взял мою кружку из-под кофе и отнёс к раковине.
Вечером после смены я не поехала сразу домой. Зашла в отделение ПриватБанка на Соборности. Сняла с совместного счёта всё, что осталось от моей зарплаты после оплаты коммуналки — 18 700 гривен, — и перевела их на новую карту, оформленную на своё имя. Оставила на общем счёте ровно 4 000. На еду.
Тарас позвонил мне в семь вечера. Судя по голосу, стоял в очереди в каком-то магазине.
— Оксан, пополни счёт, карта не проходит!
— У меня деньги на новой карте. Старая тебе больше не подходит, — ответила я и села в маршрутку.
— Какая новая карта? Что за фокусы?
— Обычные. Ты ведь сам сказал: у тебя есть деньги. Вот и плати.
Он ещё что-то кричал в трубку, но я нажала отбой.
Через полгода, когда мы уже не жили вместе, я меняла замок в квартире. Под ковриком у двери — старая потрёпанная квитанция из ломбарда, датированная тем самым вечером. Тарас заложил в ломбард мои золотые серьги, которые я оставила в шкатулке, чтобы оплатить пиццу Роману. Серьги он так и не выкупил.
