Врач сказал: «После инсульта вашей маме нельзя одной. Нужен уход — лекарства, еда, хотя бы первые шесть недель». Ирина даже не подняла глаз от телефона. Андрей переступил с ноги на ногу и уставился на свои кроссовки.
— Да, конечно, доктор, — ответила дочь. — Заберём.
Я сидела на кровати, левая рука лежала на сумке, пальцы подрагивали. Сумку я собрала ещё утром. В ней лежал старенький зонт с деревянной ручкой, который мне привезли из дома, и недопитая бутылка воды. Я всё понимала. Слишком хорошо.
В палате пахло хлоркой и чем-то сладким — на подоконнике засыхала герань, которую принесла соседка по палате. За окном, на четвёртом этаже, ветер трепал мокрые ветки каштана. Я смотрела на это дерево и слышала, как мои дети в коридоре обсуждают, кто из них возьмёт меня на выходные.
— Только не на этой неделе, — шипела Ирина. — У меня приём с восьми утра, клиенты со всего Львова.
— А у меня борд, — буркнул Андрей. — Может, сиделку наймём? Или…
Ирина понизила голос до шёпота, но я всё равно разобрала:
— Ты думаешь, она долго протянет? Может, сразу пансионат? Есть хороший, в Брюховичах, но это сорок тысяч в месяц. Её квартира на Чупринки, если сдать, как раз покроет.
Я не заплакала. Я сжала ручку зонта так, что костяшки побелели.
Они вошли в палату с улыбками.
— Мама, собирайся, — сказала Ирина, поправляя ремень сумки. — Поедем домой.
Дом.
Я жила в трёхкомнатной квартире на улице Чупринки, дом старый, с высокими потолками и лепниной. Лифт не работал уже полгода. Когда мы подъехали, Андрей сказал: «Я тебя подниму». Он подхватил меня под локоть, и мы пошли по лестнице. На втором этаже я остановилась перевести дыхание. Из-за двери соседей пахло котлетами. У меня в желудке было пусто.
Дома было тихо, только холодильник гудел. Ирина открыла его, заглянула:
— Молоко есть, хлеб вроде. Мы завтра привезём продукты, ладно? Сейчас у меня встреча в центре.
Андрей поставил мою сумку на пол.
— Я вечером заеду, — пообещал он.
Они ушли через десять минут. Я осталась сидеть в кресле, не раздеваясь. На столе стояла чашка с недопитым чаем — с прошлого раза, когда я была дома, до инсульта. Плёнка на поверхности натянулась, как лёд.
Вечером Андрей приехал с пакетом из супермаркета. Выгрузил на стол: йогурты, печенье, бананы.
— Ма, не буду врать, — начал он, не садясь. — У нас с Иркой сейчас сложный период. Работа, ипотека. Мы не можем бросить всё и сидеть с тобой. Давай наймём сиделку? Мы скинемся.
— А вы? — спросила я.
Он откашлялся.
— Ты же понимаешь, у меня командировка в конце месяца. А Ирка вообще в клинике пропадает. Ну не разорваться же нам.
Я смотрела на его кроссовки. Чистые, новые. Он недавно рассказывал, что купил их за шесть тысяч гривен. Я считала, сколько пачек творога можно купить на эти деньги.
— Хорошо, — сказала я. — Иди.
Он ушёл, а я закрыла дверь на два оборота. Ночью я плохо спала. Каждый шорох за стеной казался шагами в мою квартиру. Я лежала и вспоминала, как Ирина шептала про пансионат.
Через три дня они приехали вместе. Сели на кухне, включили чайник. Меня не позвали. Я лежала в спальне, прислушивалась.
— Я узнавала в фонде «Вік людини», — говорила Ирина. — Если оформить опекунство, можно устроить её туда за госрасходы. Но тогда квартира… придётся как-то решать.
— А если оформить договор пожизненного содержания? — предложил Андрей. — Найдём человека, который будет ходить к ней за квартиру. Или сдадим её, а маму в частный пансионат.
— Сдавать? Кто же въедет в эту берлогу? — фыркнула Ирина. — Там ремонта лет двадцать не было.
Я лежала, накрывшись одеялом, и слушала, как они обсуждают мою жизнь, как будто меня уже нет. Как будто я — предмет мебели, который нужно куда-то пристроить. Мне стало холодно. Я нащупала на тумбочке телефон.
Мне нужен был юрист. Или нотариус. Человек, который не будет задавать лишних вопросов.
Я набрала Лесю. Леся — соседка снизу, она приходила ко мне ещё до больницы: приносила суп, выносила мусор, вызывала врача. Просто так, без просьб. Я знала, что она работает медсестрой в детской поликлинике и живёт одна с сыном-подростком.
— Леся, — сказала я, когда она взяла трубку. — Ты не могла бы зайти? Есть разговор.
Леся пришла через час. Поставила на пол пакет с борщом в стеклянной банке.
— Что случилось, Галина Степановна?
Я рассказала ей всё. Про больницу, про разговор в коридоре, про план на кухне. Леся слушала, не перебивая. Потом взяла мою руку.
— Я помогу, — сказала она. — Чем смогу.
Я попросила её позвонить нотариусу, которого она знала. Через два дня в моей квартире сидела женщина с папкой документов.
— Я хочу оформить договор пожизненного содержания, — сказала я.
Нотариус объяснила: по договору человек обязуется ухаживать за мной до конца, а взамен получает мою квартиру после моей смерти. Я назвала Лесю. Леся сидела рядом, теребила ремешок сумки.
— Вы уверены? — спросила нотариус. — Квартира, по рыночной оценке, стоит примерно два миллиона гривен.
Я помолчала. Два миллиона гривен. Два миллиона — это цена вопроса, за которую мои дети готовы были сдать меня в казённый дом.
— Уверена, — ответила я.
Дети узнали случайно. Через неделю Андрей приехал забрать какие-то вещи из кладовки и нашёл на столе копию договора.
— Это что? — спросил он, держа лист в руке.
Ирина приехала через двадцать минут. Она влетела в квартиру, даже не сняв пальто.
— Мама, ты в своём уме? Ты отдаёшь квартиру этой… этой медсестре?
Леся стояла у окна, скрестив руки. Я сидела в кресле, накрыв ноги пледом.
— Я никому её не отдаю, — сказала я. — Я плачу за уход. За то, что человек будет рядом. За то, что мне не придётся лежать и слушать, как мои дети решают, сдать меня в пансионат или подождать, пока я умру.
— Мам, ну что ты такое говоришь… — начал Андрей.
— Вы предлагали это, — перебила я. — За моей спиной. Вы оба.
Ирина хотела что-то возразить, но я подняла руку. Ту самую, которая дрожала после инсульта. Сейчас она не дрожала.
— Уходите. Дверь за вами закройте. У меня есть сиделка, лекарства и борщ на плите. Всё остальное вы уже решили.
Они стояли у порога, переглядывались. Ирина хотела что-то сказать, но Андрей взял её за локоть.
— Пойдём, — сказал он.
И они ушли. Я слышала, как захлопнулась дверь. Как в подъезде затихли шаги.
Леся принесла мне чай с мёдом. Я взяла кружку обеими руками. Тёплая, с отбитым краем — я купила её когда-то на базаре за пятнадцать гривен.
Я отпила глоток.
— Ну вот, — сказала я. — Теперь можно жить.
