Ключ в замке не проворачивался. Юля поправила ремешок сумки, натёрший плечо, и замерла. Из-за двери тянуло запахом чужого табака — терпкого, дешёвого, с ноткой пережжённого сахара. Табак «Прилуки», крепкий. В её доме не курили. Андрей, жених, три года назад бросил ради неё, лениво, без героизма, просто выкинул пачку в урну возле «Черновцыоблэнерго» и забыл.
Она толкнула дверь плечом.
В гостиной стоял дым коромыслом. Не фигурально — буквально. Валентина Петровна, будущая свекровь, восседала в Юлином любимом кресле с подголовником, купленном за бешеные деньги на распродаже в «Епіцентрі», а вокруг расположились три женщины неопределённого возраста. У каждой в руке — чашка из Юлиного сервиза тонкого фарфора. Сервиза, который бабушка привезла аж из Дрездена в семьдесят третьем. На журнальном столике, прямо поверх альбома с архитектурными эскизами, громоздилась тарелка с нарезанной колбасой и початая бутылка коньяка «Закарпатський». В воздухе плавал, перебивая табак, запах дешёвой копчёной паприки.
— А вот и хозяйка! — Валентина Петровна всплеснула руками, но не приподнялась ни на сантиметр. — Юленька, детка, поставь чайник, будь добра. Девочки вот заехали, сто лет не виделись. Ты же не против?
Юля стояла в дверях и молча пересчитывала людей. Трое незнакомых «девочек». Свекровь — в домашних тапочках Юли, кстати, сорокового размера, хотя сама Валентина Петровна носила тридцать седьмой. Значит, рылась в шкафу.
— Я думала, мы договаривались, — голос прозвучал ровнее, чем Юля ожидала. — Вы забираете свои вещи из коридора до четверга, а ключи оставляете в почтовом ящике.
Ключи Валентина Петровна выцыганила у Андрея месяц назад. Якобы чтобы занести банки с маринованными огурцами, когда никого не будет дома. С тех пор она завела привычку заходить без предупреждения. Сперва просто оставляла еду в холодильнике. Потом начала переставлять посуду. Затем — перевесила занавески в спальне, заменив их на бордовые, «чтоб спалось спокойней». На прошлой неделе Юля обнаружила, что из ящика с документами исчез техпаспорт на квартиру. Нашёлся через день — у Валентины Петровны в сумке, «случайно перепутала со своей книжкой по сахарному диабету».
— Ой, да будет тебе, — свекровь махнула рукой и затянулась сигаретой. Теперь Юля разглядела: пепел стряхивали прямо в глиняный горшок с геранью. Бабушкину герань, которая пережила три переезда и нашествие тли в девяносто четвёртом. — Мы с девочками как раз обсуждали. Андрюше нужна своя комната для работы. Я считаю, твой закуток с чертежами можно переделать под кабинет. А тебе и на кухне места хватит. Ну, или в спальне уголок организуем.
Одна из «девочек», с химической завивкой и родинкой на щеке, добавила тоном знатока:
— Моя невестка, Валюша, вообще в ванной шьёт. И ничего. Удобно же: вода рядом, утюг рядом…
Юля медленно сняла пальто. Бросила на вешалку. Прошла на кухню. Никакого чайника она ставить не собиралась — ей нужна была пауза.
Двухкомнатная квартира в районе Гравитонов на тихой Головной досталась ей от бабушки с дедушкой. Потолки три двадцать, лепнина, скрипучий паркет. Юля, архитектор по образованию, два года своими руками вылизывала каждый угол: сбивала старую штукатурку, шпаклевала, клеила обои под покраску. Андрей въехал уже на готовенькое. Принёс ноутбук, коллекцию игровых дисков и твёрдое убеждение, что быт — это женская епархия.
Из гостиной доносился хриплый смех. Зазвенела вилка — кто-то полез за колбасой.
Юля открыла навесной шкафчик над мойкой. Рука сама нашарила пузырёк. Медный купорос. Остался с осени, когда выводила плесень в ванной. Она рассеянно вертела его в пальцах, глядя на улицу. В окне напротив зажглась лампа. Соседка, тётя Злата, развешивала бельё на балконе, не обращая внимания на моросящий дождь.
За спиной скрипнула дверь. Вошёл Андрей. В растянутой футболке с логотипом какой-то львовской кофейни, всклокоченный, с красными от монитора глазами. Он явно только что оторвался от своей стратегии — единственного, чем занимался с тех пор, как уволился из архитектурного бюро полгода назад.
— Слушай, — начал он, почёсывая затылок, — мама дело говорит. Свадьба через три недели, а ты всё со своими чертежами. Я вообще не понимаю: ну выйдешь замуж, зачем тебе этот закуток? У меня же зарплата будет нормальная, когда я канал на ютубе раскручу. Или вот вариант: отдадим лишнюю комнату маме. Всё равно квартира уже, считай, наша общая.
Юля медленно повернулась.
— Канал на ютубе, — повторила она тихо. — Андрей, ты за полгода спонсоров даже на картриджи для принтера не наскрёб.
— Ну началось, — он закатил глаза. — Я так и знал. У тебя вечно всё упирается в деньги.
В гостиной опять засмеялись. Валентина Петровна, судя по голосу, уже рассказывала «девочкам», как правильно воспитывать невесток и что «нынешние молодые совсем не ценят старших, нет в них уважения к семейному очагу».
Юля отставила пузырёк с купоросом. Сняла с холодильника магнит с видом Хотинской крепости, за которым пряталась карточка кондитерской. Завтра они с Андреем должны были идти утверждать торт. Внесли аванс. Бельгийский шоколад, фигурки из мастики, розы, уложенные венком. Двадцать пять тысяч гривен.
— Знаешь что, — произнесла Юля, и голос её был ровным-ровным, как рельс. — Пойди пока к маме. Я сейчас подойду.
Андрей обрадованно кивнул. Конфликта он боялся больше, чем маминого неодобрения. Через минуту диван в гостиной жалобно скрипнул под весом его тела — и тут же защёлкал геймпад.
Юля достала из холодильника бутылку лимонада. Открыла. Сделала глоток. Затем взяла медный купорос. И аккуратно, по каплям, влила в шипучую жидкость. Вода стала мутно-голубой, химически-нежной, как глазная радужка.
С этой бутылкой она и вышла в гостиную.
— Валентина Петровна, — сказала она приторно-сладко, — вы, наверное, проголодались. Угощайтесь.
И протянула лимонад.
Свекровь заулыбалась. Приняла. Поднесла бутылку к губам.
— Стой! — Андрей вскинулся с дивана, выронив джойстик. Лицо у него сделалось белое, как потолок в бабушкиной спальне. Он всем телом рванулся через комнату. — Ты что делаешь?! Там же отрава! Я сам видел — ты для ванны её брала!
Тишина обрушилась разом. Одна из «девочек» поперхнулась колбасой и закашлялась, брызгая крошками. Вторая медленно отставила чашку, словно в фарфоре тоже мог оказаться купорос. Валентина Петровна замерла с открытым ртом и бутылкой у самых губ. Капля скатилась по стеклу. Упала на скатерть.
А Юля смотрела на Андрея. Просто смотрела.
Вот, значит, как. Он прекрасно знал. Знал, что банка с купоросом стоит в шкафчике, что на ней наклейка с черепом и перекрещенными костями, что она — отрава. Знал, что Юля взяла именно её. И сидел. Ждал. Наблюдал со своего дивана, что будет. И вскочил только тогда, когда мать взяла бутылку в рот.
— Сынок, ты чего? — прохрипела Валентина Петровна, бутылка тряслась в её пальцах. — Какая отрава?
— Лимонад обычный, — Юля обвела глазами комнату. — Обычный лимонад. А вот купорос у меня действительно в шкафу. — Она полезла в карман кофты, достала пузырёк с зелёной жидкостью и поставила на стол. — Здесь. В целости. Я просто хотела проверить, сколько времени пройдёт, прежде чем ваш сын решится признаться, что видел, как я снимаю отраву с полки.
Повисла пауза — такая густая, что можно было резать ножом.
— Ты ненормальная, — выплюнул наконец Андрей. Глаза его бегали, как у крысы, попавшей в ведро. — Ты совсем больная! Мама, ты видишь, с кем я живу?!
— Я вижу, — Валентина Петровна со стуком опустила бутылку на стол. Медленно, тяжело поднялась. Расправила складки на платье. — Я вижу, что ты, сын, сидел и ждал, пока мать отравится. Ради чего? Чтоб не ссориться с невестой?
— Да она блефовала! — заорал Андрей. — Я сразу понял, что блефовала! Знала бы ты, сколько раз она вот так… с этими своими штучками…
— Замолчи, — обрезала свекровь. И повернулась к Юле. Взгляд у неё был странный — не злой, не испуганный. Растерянный. Так смотрят на человека, которого тридцать лет знал и вдруг разглядел по-новому. — Ты это специально, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Ты знала, что он видел.
— Догадывалась, — кивнула Юля. — Он суёт нос во все мои шкафы. Вы его научили.
«Девочки» засобирались. Шурша плащами, натягивая сапоги, переглядываясь, как школьницы, случайно попавшие в учительскую на скандал. Последней вышла та, с завивкой. Пробормотала что-то про «срочно надо в аптеку» и исчезла, оставив на стуле забытый зонт-трость.
Валентина Петровна стояла посреди комнаты. Куда-то делся её начальственный тон, осанка боевого генерала. Плечи опустились, подбородок задрожал.
— Десять лет, — тихо сказала она. — Десять лет я ему твердила: женись, пора, я внуков хочу. А он всё тянул. Девушек менял. А эту нашёл — и сразу: вот эта. Я думала — крепкая. Думала — хозяйство в руках удержит. — Она кивнула на дверь, за которой минуту назад скрылся Андрей. — А выходит, это он удержать никого не может.
Юля молчала. За окном зашуршал шинами троллейбус. Красный, четвёртого маршрута, битком набитый людьми с работы. Часы показывали без четверти восемь. В доме напротив тётя Злата уже сняла бельё и зажгла на балконе лампу — жёлтый квадрат света упал на мокрую брусчатку.
— Я вам вот что скажу, — Валентина Петровна взяла со стола свою сумку, старую, кожаную, с потёртой застёжкой. — Квартиру свою никому не подписывай. И замуж не ходи, раз такие дела творятся. А я… — она запнулась. Усмехнулась криво, горько. — А я пойду воспитывать. По-новому. Без ложки сахара.
И ушла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
Юля осталась одна в пропахшей чужим дымом гостиной. Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Стекло ответило ей холодом, отрезвляющим, как ладонь врача на горячем лбу.
В спальне тихо гудел брошенный ноутбук. На экране, окружённый мигающими иконками поражения, застыл персонаж Андрея — рыцарь в латах, поверженный в грязь лицом.
Юля взяла пульт и выключила монитор. Затем прошла на кухню, аккуратно спрятала медный купорос обратно на полку — про запас, для ванной. Открыла телефон. Набрала кондитерскую.
— Алло, добрый вечер. Это по поводу торта. Да, на двадцать пятое. Отменяйте. Аванс можете не возвращать. Только надпись на коробке, пожалуйста, замените. Мне нужно будет всего два слова.
Девушка на том конце провода деловито зашуршала бумагами, уточняя детали. Юля продиктовала.
В четверг вечером Андрей явился за вещами. Молча собрал ноутбук, диски, растянутые треники. В коридоре споткнулся о картонную коробку. На ней, выведенное шоколадной глазурью по белому картону, красовалось:
«НЕ ОТРАВЛЕНО».
Внутри лежал кусок свадебного торта. Бельгийский шоколад. Розы венком.
Коробку он не тронул.
