Андрей застыл над тарелкой с таким видом, будто там лежала дохлая мышь. — Юль, а почему макароны опять пустые? Где котлеты? Я вкалываю с восьми до семи, я добытчик или погулять вышел?
Юля в это время вытирала руки кухонным полотенцем с вышитым петухом — подарок свекрови на новоселье, который она терпеть не могла, но выбросить не решалась. Она аккуратно сложила полотенце пополам, потом ещё раз, и только после этого подняла глаза на мужа.
— Наш добытчик два дня назад притащил домой саундбар за четырнадцать тысяч гривен, — голос у неё был ровный, как стол, за которым они сидели. — Чтобы соседи слышали, какой кинотеатр у нас в однушке на Позняках. А в холодильнике мышь повесилась — вот я и сварила макароны. С тушёнкой, кстати, не пустые. Полезно для желудка.
— У моего бати дома всегда было первое, второе и компот! — Андрей шарахнул ладонью по столешнице. Жалобно звякнула сахарница. — Мать с работы прибегала и сразу к плите. И никто не ныл. Я мужик, я устаю.
— Я тоже устаю. Я архитектор в бюро на Печерске и таскаю туда-сюда два ноутбука, потому что нам до сих пор не выдали нормальные компьютеры. Зарплату приношу такую же, как у тебя, копейка в копейку — могу платёжку показать. С какого перепугу я вторая смена у плиты, а ты — первая у телевизора?
Андрей побагровел. Он ещё пару секунд хватал ртом воздух, перебирая в голове варианты, а потом выпалил:
— Всё. Я к раковине больше не подхожу. Батя за тридцать лет ни одной тарелки не вымыл — и ничего, жив-здоров. Посмотрим, как ты запоешь, когда посуда по всей кухне стоять будет.
Юля молча встала, убрала сковороду с остатками макарон в холодильник, забрала ноутбук и ушла в комнату. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Андрей ещё минут десять сидел в тишине, потом швырнул вилку в мойку и потянулся за телефоном.
На следующий вечер он уже сидел на родительской кухне в Броварах. На плите булькал борщ, пахло чесноком и укропом, по телевизору шёл повтор «Сватов». Отец, Степан Петрович, невысокий сухой мужчина с вечно прищуренным левым глазом, слушал сына, помешивая чай.
— …и вообще, пап, она меня в грош не ставит. Я пашу как вол, а мне макароны с тушёнкой суют. Разве это семья?
Степан Петрович отхлебнул чаю и посмотрел на Андрея долгим взглядом. Потом спокойно достал из кармана старенький «Самсунг» и набрал номер.
— Юля, здравствуй. Это Степан Петрович. Я тебя на громкую поставлю, Андрей тут у меня, жалуется. Расскажи-ка, что у вас там стряслось.
Андрей замер. Такого поворота он не ожидал.
Юля ответила не сразу — видимо, оторвалась от чертежей. Но голос был спокойный, даже без особой обиды.
— Степан Петрович, всё очень просто. Андрей получил зарплату в прошлую пятницу. Из двадцати двух тысяч тринадцать ушло на саундбар, о котором он мечтал. Ещё три — на подписку какого-то игрового сервиса на год вперёд и на новый джойстик. Осталось нам на жизнь шесть тысяч на двоих до конца месяца — проезд, коммуналка за ноябрь, еда, корм для кота. И когда я потратила двести гривен на килограмм куриного филе, Андрей закатил скандал: «Куда деньги деваешь? Я же только вчера получку принёс». У меня уже, честно говоря, флешка с таблицей расходов отдельно лежит на случай таких разговоров. Так что я отбила курицу для себя, потому что она мне нужна после тренировки, а ему сварила макароны. И купила банку тушёнки — специально для него. Свиной, не куриной, как он любит.
В кухне повисла тишина. Андрей открыл было рот, но Степан Петрович поднял палец вверх — мол, молчи.
— Юль, спасибо, — сказал он. — Извини, что дёрнул поздно.
И отключился.
А потом повернулся к сыну.
— Значит, так, саундбармен. Я тебе сейчас одну вещь расскажу, которую ты, видимо, пропустил. Мы с твоей матерью тоже через это проходили. Году в девяносто пятом. Я тогда работал на двух ставках на заводе «Арсенал», приносил домой доллары, чувствовал себя орлом. А жена, ты ещё в школу не ходил, вдруг взяла и перестала мне отдельно ужин греть. Представляешь, один раз прихожу — кастрюля на плите, но пустая. Я орать. А она мне спокойно так: «Стёпа, ты третью неделю подряд тратишь премию на запчасти к „Жигулям“, которые всё равно стоят в гараже. В холодильнике хлеб и маргарин. Хочешь мясо — иди и купи». И я пошёл. И купил. Потому что понял: семья — это общий котёл, а не ресторан с обслуживанием по звонку.
Андрей сидел красный как рак. Он теребил край салфетки, не поднимая глаз.
— И ты знаешь, что было дальше? — Степан Петрович усмехнулся. — Я на следующий же день сам сварил борщ. Впервые в жизни. Кривой, пересолёный, но свой. И знаешь что? Твоя мать меня за это на Новый год расцеловала крепче, чем за тот золотой кулон, что я ей подарил. Потому что борщ важнее.
Он встал, плеснул в чай остатки кипятка и добавил:
— Так что ты сейчас встанешь и поедешь домой. Зайдёшь в супермаркет у метро «Позняки», купишь нормальный кусок свинины, пакет гречки и, может быть, даже цветок какой. И скажешь Юле спасибо за тушёнку. Понял?
Андрей кивнул. Он чувствовал себя так, будто его отчитали перед классом, хотя, по сути, так и было.
Через час он стоял перед дверью собственной квартиры. В правой руке — пакет из супермаркета. В левой — горшок с фиалкой (розовые, на другие денег не хватило, а продавщица сказала, что очень нежные).
Юля сидела на кухне в наушниках, работала. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, вокруг громоздились листы с чертежами фасада. На столешнице — две чистые тарелки, приборы и сковородка с блестящей крышкой.
Андрей кашлянул, выложил на стол свинину и гречку, а фиалку поставил прямо рядом с её ноутбуком.
— Я, это… Не умею борщ варить. Вообще ни черта не умею, — голос у него был глуховатый. — Но гречку с мясом могу. Под присмотром. Если покажешь.
Юля сняла наушники. Посмотрела на фиалку, на свинину, на его растерянное лицо. И подвинула табуретку к плите.
— Разделочная доска в шкафу справа. Нож — на магнитной ленте, третий от окна. И фартук надень, у тебя рубашка новая.
Андрей судорожно выдохнул, сгрёб фартук с крючка и завязал на поясе. Кот, дремавший на батарее, приоткрыл один глаз и лениво зевнул. За окном шумела объездная, мигала вывеска цветочного магазина на первом этаже, и пахло из открытой форточки мокрым асфальтом и осенью.
Андрей стоял с ножом над луковицей, пытаясь нарезать её ровными кубиками, а Юля смотрела на него, подперев голову рукой, и впервые за долгое время улыбалась спокойно, без выдоха «наконец-то».
