Меня зовут Оксана Величко, я четырнадцать лет работаю администратором в приёмном отделении больницы на Соломенке, в Киеве. За смену через мои руки проходит человек сорок — карточки, направления, страховые справки. Обычно к трём ночи я уже мечтаю о чае с лимоном и тишине. Но ту субботу, девятое августа, я не забуду, даже если проработаю здесь ещё двадцать лет.
Дежурство началось спокойно — растяжение у велосипедиста, ребёнок с высокой температурой, бабушка с давлением. По телевизору в холле, который никто никогда не выключает, шёл футбол, потом новости с погодой на воскресенье — обещали дожди в Прикарпатье. Я даже успела доесть бутерброд с сыром, что при моей смене редкость.
А потом в половине одиннадцатого вечера у нас на въезде для скорых началось то, что медсёстры потом назвали "как на войне, только без сирены заранее".
Их привезли почти одновременно — три машины скорой подряд, и ещё людей заносили просто на руках, потому что своих носилок не хватало. Кто-то был в костюме с блёстками, у кого-то на груди ещё держался флаг цветов радуги, весь в тёмных пятнах. Это был вечер прайда — фестиваля равенства, который в тот день проходил у нас в городе на Контрактовой площади и дальше по набережной.
Я стояла за стойкой и оформляла поступающих, стараясь не поднимать голову лишний раз — так проще: если не смотреть в лица, работаешь быстрее, руки не дрожат, почерк остаётся разборчивым. Но систему я вела уже пятнадцать минут, когда каталку с женщиной в жёлтом платье остановили прямо у моей стойки — санитары ждали, куда её везти, а реаниматолог рядом качал головой. И я подняла глаза. Пришлось: без моей подписи в журнале её не могли переместить дальше, а писать я должна была с натуры, а не по чужим словам. Ей было лет тридцать пять. Она лежала неподвижно, без пульса — врачи потом сказали, что делать было уже нечего ещё в машине скорой. На запястье у неё держался браслетик с разноцветными бусинами, детской вязки — видно, кто-то из племянников сплёл. Я должна была снять с неё бирку и вписать данные в графу "личные вещи", и мне нужно было взять этот браслетик в руки, чтобы переписать бусины по цвету, как того требует форма. Я держала его меньше минуты, тёплый ещё от чужого запястья, и не смогла заставить пальцы разжаться сразу, когда медсестра протянула руку забрать.
Женщин и мужчин с ранами от чего-то острого — не только от удара машиной — заносили следом. Медсестра Галина Петровна, с которой я работаю с самого открытия отделения, потом рассказывала, что резаные раны у некоторых были такими ровными, будто их наносили специально, уже когда люди лежали на асфальте. Официально насчитали шестнадцать пострадавших, из них одиннадцать — в тяжёлом состоянии. Я лично оформляла документы на тринадцать человек в ту ночь — остальных развезли по другим больницам города.
Что случилось, мы узнавали кусками, из обрывков разговоров патрульных, которые сопровождали пострадавших. Фургон — тёмный, кажется, "Фольксваген" — на скорости въехал прямо в колонну, которая шла с флагами по улице возле парка Шевченко. А следом, пока люди ещё не понимали, что происходит, из машины вышли двое или трое и начали резать тех, кто упал или пытался помочь упавшим. Один патрульный, совсем молодой, стоял у нас в коридоре минут двадцать, дожидаясь, пока опросят пострадавшую, и всё время крутил в руках свою рацию. Он сказал, что водителя ищут — тот бросил машину за квартал и ушёл пешком, будто просто гулял, а второго, того, кто сидел рядом с ним в кабине, взяли почти сразу, растерянного, без документов. Больше я про них в ту ночь не слышала: у меня на стойке лежала стопка карточек, и никто не приходил рассказать мне, чем это закончилось. Так и осталось — где-то там, за стенами приёмного, своя история без развязки, а у меня своя, здесь.
Я запомнила девушку, Марину, ей было двадцать восемь — она пришла своими ногами, держась за плечо медсестры, с порезом на предплечье и в шоке настолько, что не могла вспомнить свою фамилию, хотя паспорт лежал у неё же в сумке. Она всё повторяла одно и то же: что за секунду до удара смеялась, фотографировала подругу с флагом, а потом асфальт — и кровь на цветной ткани. Я налила ей воды в пластиковый стаканчик, руки у неё тряслись так, что половина пролилась на стойку. Под утро за ней приехал отец, вывел её под руку через боковой выход — швы наложили, порез неглубокий, сказали, заживёт.
К четырём утра холл опустел, только у окна сидела пожилая женщина, мать той погибшей в жёлтом платье — приехала из области, как только ей позвонили, добиралась на такси всю дорогу, потому что автобусы ночью не ходят. Она подошла ко мне за вещами дочери, и я вынесла ей пакет, где сверху, отдельно от остального, лежал тот самый браслетик — я сама отложила его так, чтобы он не потерялся среди прочего. Она взяла его, покрутила в пальцах, одну бусину за другой, будто пересчитывала. Я принесла ей чай, она сказала спасибо тихо и больше не произнесла ни слова, пока не пришли из морга и не назвали её по фамилии. Она встала, застегнула браслетик у себя на запястье — не убрала в сумку, а надела — и пошла за санитаром по коридору, придерживаясь рукой за стену.
Домой я в тот день пришла только в восемь утра. По радио в маршрутке диктор читал новости: водителя фургона объявили в розыск, второго задержанного, того, что был в кабине, допрашивают, следствие рассматривает версию умышленного нападения на почве ненависти. Я слушала и понимала, что для меня эта новость уже никогда не закроется — как и десятки других за четырнадцать лет, которые я оформила, подшила и сдала в архив, так и не узнав конца. Я вышла на своей остановке, а в приёмном покое, я знала, уже готовили стойку к новой смене — те же карточки, те же направления, и чистый лист в журнале регистрации, где вчерашняя дата ещё не была вычеркнута. Где-то в этом журнале, среди тысяч других записей, теперь навсегда останется имя женщины в жёлтом платье и время, когда я в последний раз держала в руках её браслетик.
