Маленького щенка, похожего на помесь таксы и кого-то лохматого, бросили в конце сентября у ржавых ворот гаражного кооператива «Волна». То ли коробку выставили, то ли просто вытряхнули из сумки — он не понял. Он вообще ничего не понял. Сел на пожухлую траву, навострил одно ухо (второе смешно висело) и стал ждать. Хозяин сейчас выйдет из-за угла, свистнет — и всё закончится. Так он себе решил.
Три дня щенок питался тем, что высыпа́ли из пакетов голуби. Старушки с параллельной улицы имели привычку кормить птиц крошеной булкой, и малыш быстро сообразил: если не лезть на рожон, можно слизывать крошки вместе с ними. Голуби ворчали, толкались, но в конце концов принимали его в стаю — наверное, за весёлый нрав и готовность облизать любую пернатую физиономию. Ночевал он под продавленной «Волгой», стоявшей без колёс уже лет десять.
Коты с окрестных помоек поначалу шипели и раздавали оплеухи. Но щенок, получив пару раз лапой по носу, всё равно лез обниматься, виляя обрубком хвоста. Коты устали сопротивляться. Хоть не крыса, да и ладно, — читалось в их прищуренных глазах.
А потом он выбрал себе друга. Да такого, что местные дворовые бойцы только сглатывали, глядя на это.
Кота звали Барон. Чёрный, тяжёлый, размером с хорошего фокстерьера, а морда — будто его таскали по всем помойкам Зареченского района лет пять, не меньше. Левое ухо разорвано почти пополам, через глаз белый шрам, правая передняя лапа чуть вывернута наружу. Он сидел на крыше бетонного гаража как изваяние и смотрел на мир так, словно весь этот мир перед ним в долгу. Местные коты обходили Барона стороной. Даже бродячие псы, и те предпочитали не гавкать в его сторону.
Но щенка это не смущало. Каждое утро, выкарабкавшись из-под «Волги», он звонко тявкал и галопом нёсся к чёрному королю помоек. Барон поднимал глаза к низкому осеннему небу — вопрошал неизвестного кошачьего бога: за что? Пытался уйти, спрыгивал, но щенок догонял и с разбегу опрокидывал его на спину своим мягким животом. Барон яростно молотил задними лапами, выпускал когти — но щенок каким-то чудом всегда проскальзывал мимо и принимался вылизывать коту щёку, повизгивая от восторга. Дворовые бойцы, почёсывая старые шрамы от встреч с Бароном, смотрели на это, вытаращив глаза.
— Может, он заговорённый? — спросил как-то рыжий облезлый Васька, но ему никто не ответил.
А через неделю в гаражи приехал новенький. Хозяин «Лексуса» взял моду выгуливать там своего ротвейлера по кличке Гром. Пёс был здоровенный, с квадратной башкой и привычкой бросаться на всё, что движется. Хозяин только ухмылялся и поводок отпускал. Гром первым делом разогнал голубиную столовую, потом гонял котов, а на третий день заметил щенка.
Щенок спал под «Волгой», когда страшная пасть возникла в полуметре от его носа. Гром утробно зарычал, наклонил голову и приготовился схватить. Щенок даже заскулить не успел.
Чёрная молния ударила ротвейлеру в плечо. Барон взлетел откуда-то с крыши, вцепился всей пятернёй в морду Грома и, не разжимая когтей, заглянул псу прямо в глаза. Это не было угрозой — это был приговор. Ротвейлер увидел в глубине этих жёлтых глаз нечто такое, от чего его собственная ярость погасла, как спичка на ветру. Холод. Пустота. Обещание того, что случится, если он дёрнется хоть на миллиметр.
Гром взвизгнул, поджал хвост и, оставляя за собой мокрую дорожку, попятился. Потом развернулся и кинулся наутек так, что хозяин еле нагнал его у выезда. С тех пор ротвейлер обходил гаражный кооператив десятой дорогой.
А Барон спрыгнул на асфальт, прошёлся мимо ошарашенных котов, подошёл к щенку и коротко ткнул его носом в бок. Живой, мол. Живой, идиот. Щенок взвизгнул от радости и начал лизать кота в нос. Кот не сопротивлялся. Только дёрнул порванным ухом.
Дождь зарядил в ноябре. Утром двадцатого числа, когда асфальт был похож на зеркало, у ворот остановилась серая «Мазда». Из неё вышла немолодая уже женщина в синем плаще — Марина Сергеевна, ветеринар из клиники на Невском, — и начала громко звать: «Персик! Персик!» Она третью неделю искала беглеца: щенок выскользнул из ошейника на прогулке в парке Строителей и исчез. Поиски, объявления, звонки — всё впустую. И вдруг вчера знакомый боксёрщик сказал: видел, мол, в районе гаражей похожего лопоухого, с таксой в предках.
Щенок вылетел из-под «Волги» стрелой. Узнал. С визгом, с лаем бросился к женщине, и та, плача и смеясь одновременно, подхватила его на руки, принялась целовать мокрую от дождя голову.
Казалось бы — всё. Конец истории.
Но щенок вдруг забился, спрыгнул на землю и побежал обратно вглубь гаражей. Марина Сергеевна, спотыкаясь на каблуках, побежала за ним. У бетонной стены она увидела, как её Персик повалил на спину огромного чёрного кота бандитской наружности и принялся вылизывать тому живот. Кот лежал с выражением вселенской скорби на исполосованной морде, но даже не пытался уйти.
— Ничего себе друзья, — выдохнула Марина. Присела на корточки, протянула руку. Кот насторожился, жёлтые глаза сверкнули недоверием. — Пойдём с нами, — сказала она тихо. — Обещаю, будет тепло. У нас всем хватит места.
Барон хотел дёрнуть ухом и уйти в дождь. Он уже развернулся, чтобы гордо исчезнуть за гаражами. Но тут Персик ткнул его носом под бок и жалобно, совсем по-щенячьи, пискнул. И что-то в коте треснуло. Что-то такое, что он забыл ещё в том возрасте, когда умел мурлыкать. Он медленно подошёл, ткнулся разорванным ухом в мокрую ладонь женщины и закрыл глаза.
Марина не стала гладить сразу — просто дала понюхать. А потом поднялась, подхватила Персика под мышку и направилась к машине. Кот секунду постоял, глядя в серое небо, и двинулся следом. Забрался на заднее сиденье сам, будто всю жизнь только и делал, что ездил в «Маздах».
В машине Персик снова атаковал: валял кота по сиденью, сопел, тыкался мокрым носом в шрам. Барон терпел, отворачивая морду, но хвост его — грязный, поломанный — чуть заметно подрагивал. Марина поймала этот момент в зеркало заднего вида и улыбнулась.
Дома было тепло и пахло мясным рагу. Барон сутки просидел под ванной, не выходя даже на голос Персика. Но ночью, когда Марина легла спать, почувствовала, как на кровать запрыгнула сначала собака, а потом — тяжёлое, осторожное тело. Кот улёгся у неё в ногах, поверх одеяла, и замер, будто его там нет.
Прошла неделя, вторая. Персик носился по квартире, грыз тапки и раз пять в день проверял, на месте ли Барон. Кот понемногу обследовал подоконники, освоил миску с кормом и даже начал выходить в коридор встречать Марину с работы. Но не мяукал. Только сипел, если его трогали за больное ухо.
А на двадцать третий день, когда декабрь залепил окна снегом, Марина сидела в кресле с чашкой чая. Персик спал на ковре, разметав лапы. Барон вспрыгнул к ней на колени — впервые сам. Потоптался, лёг, уткнулся лбом в её ладонь. И вдруг из его горла вырвался звук. Не мурлыканье даже, а тугое, дребезжащее «мррр», похожее на старый мотор, который завели впервые за много лет.
Марина замерла, боясь спугнуть. Кот мурчал впервые в жизни. И, кажется, сам удивился этому больше всех.
